Во всем виноваты классики | Часть V

Я раздевалась. То ли смирившись с тем, что я все-таки просто б... То ли свыкаясь с мыслью, что ты все и обо всем знаешь лучше меня. По крайней мере, потом можно было во всем винить только тебя. Я же тебя слушалась, а не вышло...

Были иногда периоды затишья. Ты был мил. Ругался меньше. Эти твои неприличные слова, конечно, терзали живущих где-то глубоко внутри меня вымирающих классиков, разрывая мозг и сложносочиненные предложения. Я всегда просила:

            — Не надо, не сквернословь в моем присутствии! — плакала, угрожала. Я так кичилась своим высшим, своим самым что ни на есть специальным, сверхгуманитарным, хотя училась средненько, надо признать.

А ты только поднимал густые, самодостаточные брови и продолжал все делать как всегда — ругаться, много пить, много курить. Много. Везде и всегда тебя было много. За это я тебя и ненавидела так яростно. Годы шли. А где твоя душа и как она выглядит, я так и не знала.

Несколько раз я делала попытки от тебя сбежать. Когда мне уже доверили в школе одиннадцатые классы и я поработала переводчиком на нескольких важных конференциях в исполкоме, решила, что мне пора прочь. Да хоть с нашим завучем. Да хоть с заместителем председателя исполкома. Оба были ко мне неравнодушны, менее загадочны и почти такие же худые и стройные, один даже выше тебя.

Мне хотелось, чтобы ты ревновал, я рассказывала тебе, как они ухаживают за мной, как зовут на свидания.

Ты равнодушно, равносильно убийству, отвечал: 

            — Иди.

Я шла. Мучилась в шумных ресторанах от узкой юбки и приторно сладкого капучино. И зачем только я его заказывала? Я же ненавижу молоко. Возвращалась к тебе. Зря потраченное время и без толку использованная улыбка.

Какая глупость пытаться понравиться мужчине, с которым живешь больше года, знаешь больше трех, любишь больше себя, таким примитивным способом — вызывая ревность. Расписаться в собственной глупости, закомплексованности, истеричности. Не по-женски это совсем, по-бабьи скорее.

Я намекала на священные узы брака, продолжение рода, расширение жилплощади. Все, как учили меня родственники и подруги. Вот только так, наконец, я бы могла убедиться, что ты живешь не просто так со мной, что тоже любишь. Смешно, конечно, но может синюшный штампик в паспорте свидетельствовал бы о твоей любви. Я бы все равно не поверила. Но поверили бы хоть подруги...

Мы были уже почти достаточно для меня часто вдвоем, но ощущала я себя все равно безнадежно одинокой. Писала школьные планы и планы проникновения в тебя. Ничего не работало. Ни истерить. Ни молчать. Я приходила к выводу, что все же испанский тореадор и учительница физики могут встретиться в этом мире, если это понадобится провидению. Но только для того, чтобы однажды расстаться.

А так как я смирилась с тем, что наше расставание неизбежно, я вдруг стала чаще говорить. Не вуалировать в тщательно подобранные слова, а просто облачать в звук то, что раньше из меня выходило только в виде слюнных пузырей бессилия. Все то, что раньше я молча делала рядом с тобой, боясь спугнуть, сейчас перестала. Я ведь все равно решила, что мы не подходим друг другу и должны рано или поздно расстаться. Так как сама я это сделать не в силах, я начала принимать свою жалкую и слабовольную природу, присоленную манией величия, присахаренную комплексом неполноценности. Сначала было страшно, вот сейчас ты рассердишься, уедешь, уйдешь, пошлешь меня.

Неизменным было одно. Я продолжала умирать под тобой, на тебе, возле тебя, о тебе. Растворяясь, как всегда, навсегда. А потом снова оживала, чтобы дышать уже отчаянно свободно, уже разлюбив тебя и уже немного не с тобой.

Я ослабляла хватку, уже не так цепко висела то на стреле наглаженной мной брючины, то на рваных джинсах, вымаливая немного любви и нежности. Я отвела еще немного времени нам на закат.

И я хотела встретить его без ложной паники. Пообещала себе быть честной с тобой, а особенно с собой. Перестала называть это моей любовью. Согласилась со своими двумя подругами, что по большей части это были зависимость от гормональных перепадов и филологическое хобби пострадать. Призналась себе, что больше боюсь остаться старой девой, бездетной, бедной и занудной, чем боюсь потерять тебя. И классики тут ни при чем. Что особо и не искала все эти годы я твоей души, я хотела, чтобы ты очаровывался моей. А когда заглянула, наконец, в свое нутро, поняла, что восхищаться там толком нечем.

Смирилась. Да, я такая жуткая, бессильная, нерешительная, лживая, ревнивая и завистливая. Это честно. Но я знаю об этом. И, возможно, когда-нибудь научусь с этим бороться. Или хотя бы мириться.

Я завидовала твоей свободе, твоему умению всегда и всем говорить правду, поступать, как хочется, я ревновала тебя к твоей правде, к тебе самому, такому настоящему, шумному, громкому, цельному, сильному...

Мне никогда не стать, мне никогда не научиться...

Я просила тебя открыть мне свою душу. И что бы я делала с ней? Залезла с головой, цепляясь по пути за нежное и живое нечистыми руками? Или целовала  бы ее своими пошлыми губами, которые целовали без разбора, без искренности, без нужды?

В сильную душу можно только залезть душой, такой же сильной и свободной. А где мне взять такую? Вот этот маленький комочек, вечно сидящий в мизинце правой ноги, которую я принимала за влюбленную в тебя душу? Которой даже я не нашла лучшего места в себе, которую я сама не уважаю, стыжусь ее, прячу, кутаю в закрытые туфли даже в летнюю жару?

Взрастить бы ее, пересадить куда-то ближе к горлу, поливать собственной искренностью, удобрять правдивыми отношениями со своей головой и своим телом, подрастить, научить говорить, чтобы звуки не задерживались где-то между внутренними тканями, и без задержки предъявлять миру свои честные слова…

И почему я решила, что надо кому-то обязательно меня любить? Что кому-то интересны эти обтянутые тонкой шкурой скулы, эти выпяченные, всегда удивленно смотрящие на мир глаза, эти тонкие руки и прочно стоящие на земле все же не совсем тонкие ноги? Что кому-то интересны эти поиски правильных слов, что кто-то должен быть не способным прожить без этого пронзительно-прозрачного, напускно-томного взгляда? Кто дал мне право считать, что я стою любви? Твоей любви. Такая как есть. Без корректирующей одежды и украшений. Без макияжа и фотошопа. Что ты должен страдать, скучать, слагать песни и жениться? На основании чего? Что я у мамы и папы одна такая? В мире миллионы таких, как я — жаждущих, страждущих, достойных, ждущих и, возможно, никогда и никем так и не полюбленных. Чем отличаюсь я? Возможно, когда-то, но не сейчас точно.

Так не проще ли не ждать? Занять мозг и тело другим. Настоящим. Настойчиво настоящим. Тем, что есть. Тем, что только мое. Мои желания, моя мечта, мои маленькие, несмелые шажочки к ней. Хотеть взаимной любви от мечты. Сильно, яростно, жгуче. Если искренне ее любить, она обязательно ответит взаимностью. А люди… Я начала понимать, что глупо чего-то требовать и вымогать от людей. Сама же вроде человек. И понимаю: требования напрягают.

            — Мы должны расстаться.

Вот когда эти три слова слились в один протяжный крик, доносящийся, о ужас, из моего рта, когда они, родившись в глубине моего тщедушного тельца, прошли по дыхательному пути, собирая по дороге все мои накопленные страдания и тоску, когда этот один сплошной поток вырвался из меня, больно разрывая прежние устойчивые чувства, взорвавшись в воздухе между нами, я почувствовала себя свободной.

Глаза все еще были перепуганы, не мигая, смотрели на тебя, но я сама, или, скорее, тень меня, сама собой я еще не стала, почувствовала что-то похожее на облегчение. 

За что мы полюбили людей, за то потом можем и разлюбить. Я же втрескалась в тебя за эту дикую для меня свободу. И сейчас из-за этого же готова была расстаться.

Вдруг ты поднял меня как пушинку высоко над своей головой, оторвав от земли. Я замерла в ожидании последующих действий. Эти жесткие огромные лапы держали меня крепко, и я была в них дома. Уместившись в твоих руках, даже не снимая своих туфель на высоких каблуках.

Ты сказал, что я даже не дала тебе возможности себя узнать, какая я настоящая. А какая я? Как будто я сама знаю. Говорил, что любовь — это возможность выбора. Не удушье, не цепкие объятия, сдавливающие кости, не закрытые замки и требования, а выбор.

            — За все это время не дала мне права выбрать — быть или не быть с настоящей тобой, Машка. Или Марина. Сама определись.

            Ты уехал, на день или навсегда.

            Я собрала вещи и вернулась к родителям.

            Успокоилась. Усохла. Уволилась.

            И начала все заново.

Пыталась учиться ходить заново, говорить заново, держать осанку и ступать по земле максимально искренне, на что только была способна моя маленькая, переселенная уже ближе к печени душонка. Каждый день я училась новому — свободно желать, строить свободные планы, свободно перекачивать легкими воздух, идеи, собственные мечты, свои чувства к себе и всему миру. Созданная из обрывков, строчек, чужих рифм, чужой любви и чужого счастья, пыталась забыть все эти романы и начать писать свой собственный рассказ.

Я должна была вытащить, выгрызть, вырвать, выудить себя настоящую, пусть больно, очень больно, адски больно, но проделывала это с собой час за часом. Исправляла свою главную ошибку. Я должна была сначала встретить себя до встречи с тобой.

            "Нимб — прекрасная вещь, если его можно иногда снимать и становиться человеком" - как же была права Дюморье.

Я нашла способ содрать с головы свой, ничем толком не обоснованный, мне не принадлежащий, приросший к волосам и мозгам, начавший от непомерной несовместимости разлагаться.

Что было со мной, с тобой, с нами после, пусть читатель нарисует картинку из собственного воображения, цветного или черно-белого. Это уже на самом деле не так важно.

Во многом были виноваты классики. И немножко современники. И очень я.

А ты не читай. Не хочу, чтобы ты зазнавался. Не читай. Ты и так все это знаешь, как всегда, лучше меня.

Есть у людей особая порода:

От них бутоны распускаются в гостях,

Их обнимая, понимаешь, что ты дома,

А не в гостях.


Новелла из сборника "Остаться дома в понедельник"

Поделись в социальных сетях

Теги


Комментарии

символов 999

Другие публикации автора

Дом нетерпимости

Глядя на жизнерадостного молодого мужчину, часто играющего под рубашкой бицепсами, но совершенно не умеющего жонглировать словами, женщина задумалась: "Когда, наконец, создадут интеллектуальный публичный дом?! Прийти, раздеться, раскрыться. Дать...

Влюбленный мужчина

Единственное сохранившееся до наших дней чудо света - влюбленный мужчина. Не считая пирамиды Хеопса, конечно. На это можно смотреть вечно, даже если мужчина влюблен не в вас. "В вас" было бы лучше, но надо уметь радоваться и за других. А то...

Другие авторы

Новости партнёров

Новости партнёров

Loading...
Для удобства пользования сайтом используются Cookies. Подробнее здесь
This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Learn more